Меню

Памятники брюллову

Некролог Карлу Брюллову

Биография и эпизоды жизни Карла Брюллова. Когда родился и умер Карл Брюллов, памятные места и даты важных событий его жизни. Цитаты художника, изображения и видео.

Годы жизни Карла Брюллова:

родился 12 декабря 1799, умер 11 июня 1852

«Искусства мирные трофеи
Ты внес в отеческую сень,
И был последний день Помпеи
Для кисти русской первый день».
Из стихотворения Евгения Баратынского о Брюллове

Великий русский художник Карл Брюллов прославил себя и свою родину на всю Европу одной-единственной картиной. Хотя он создал множество прекрасных полотен, именно она считается вершиной его творчества. Работа «Последний день Помпеи» была удостоена золотой медали на Парижском салоне в 1834 г. и принесла художнику заслуженную популярность.

Брюллов родился в семье преподавателя скульптуры Академии художеств, и с самого детства ему было суждено пойти по стезе живописца. Сперва с мальчиком занимался отец, затем он сам поступил в Академию и закончил её так блестяще, что получил стипендию для поездки за границу. Именно там, в Италии, Брюллов увидел своими глазами то, что легло впоследствии в основу его шедевра.

Карл Брюллов вообще много путешествовал и знакомился с великими мастерами мировой живописи. Он объездил Италию, был в Германии, Испании, Греции, Турции. Самого же его называли «русским Тицианом». Его работы считались образцами «итальянского жанра».

Брюллов был и замечательным портретистом. Современники восхищались им, а после триумфа в Париже император Николай II рассчитывал на художника как на потенциального придворного живописца. Но этому не суждено было сбыться: Брюллову с его трудным, порывистым характером не удавалось писать то, что было ему не интересно. Только этим и можно объяснить то, что настолько талантливый и известный художник не получил звания академика.

Портрет К. Брюллова кисти Василия Тропинина (1836 г.)

Личная жизнь Брюллова складывалась не настолько хорошо, как его карьера живописца. Музой и вдохновением художника стала графиня Юлия Самойлова; великолепный портрет её, уходящей с бала, считается одной из наиболее выразительных и значимых работ Брюллова. В возрасте 40 лет художник женился на 18-летней дочери бургомистра Риги, но этот брак продлился всего месяц и завершился громким скандалом.

В последний период творчества Брюллов создал несколько изумительных работ на религиозную тему. Во-первых, это замечательное «Распятие», которое украсило лютеранскую церковь Петра и Павла в Петербурге. Над этой работой художник работал так напряжённо, что по завершении фигуры Христа, выполненной за день, упал в обморок. Затем последовали росписи Казанского и Исаакиевского собора: последние Брюллов успел, правда, только начать, а доделывать их довелось уже другим художникам.

В последние годы жизни живописец был нездоров: по настоянию врачей он ездил на Мадейру, затем лечился на водах в итальянском местечке Манциана. Здесь Брюллов и скончался от сердечного приступа.

Автопортрет К. Брюллова

12 декабря 1799 г. Дата рождения Карла Павловича Брюллова.
1809-1822 гг. Обучение в Академии художеств.
1817 г. Первая серьёзная картина Брюллова «Гений искусства».
1822-1834 гг. Жизнь в Италии.
1827 г. Создание картины «Итальянский полдень».
1830-1833 гг. Работа над картиной «Последний день Помпеи».
1835 г. Путешествие по Греции и Турции.
1836 г. Переезд из Москвы в Петербург.
1836-1849 гг. Преподавательская работа в Академии художеств.
1839 г. Портрет И. Крылова.
1842 г. Портрет графинии Самойловой («Маскарад»).
1843-1847 гг. Работа над внутренними росписями Исаакиевского собора.
1850 г. Поездка в Испанию.
11 июня 1852 г. Дата смерти Карла Брюллова.

1. Дом № 17 по Среднему пр. в Санкт-Петербурге (Дом Брюллова), где художник жил с рождения до 10 лет.
2. Академия художеств, где Брюллов учился с 1809 г. до 1821 г. и где жил с 1836 г. по 1849 г.
3. Рим, где жил художник с 1823-1835 гг.
4. Остров Мадейра, куда Брюллов уехал в 1849 г.
5. Манциана, Италия, где скончался Брюллов.
6. Кладбище Монте Тестаччо в Риме, где похоронен К. Брюллов.

Могила Карла Брюллова на протестантском («Английском») кладбище в Риме

В настоящей фамилии Брюллова не было конечной буквы «в»: её было позволено добавить разрешением императора, только когда Карлу было уже 23 года.

Больше всего Брюллов любил писать, когда кто-то читал ему вслух.

Фигура Карла Брюллова увековечена в памятнике «Тысячелетие России», установленном в Новгороде в 1862 г., наряду с 15 другими фигурами главных деятелей искусства страны.

Именно Брюллов сделал так, чтобы будущий знаменитый поэт Тарас Шевченко был освобождён из крепостных. Художник специально создал портрет Жуковского, который затем был разыгран в лотерею, чтобы получить необходимые для выкупа крепостного деньги.


Подборка картин Карла Брюллова

«Искусство начинается там, где начинается чуть-чуть».

«Мне тесно здесь! я расписал бы теперь целое небо. Я изобразил бы все религии народов, а над всеми ими — торжествующее христианство».

«Видимое отличие, или манера Брюллова, уже представляет тоже совершенно оригинальный, совершенно особенный шаг… Его кисть остается навеки в памяти».
Николай Гоголь, писатель

«Брюллов, усыпляя нарочно свою творческую силу, с пламенным и благородным подобострастием списывал Афинскую школу Рафаэля. А между тем в голове его уже шаталась поколебленная Помпея, кумиры падали…»
Александр Пушкин, поэт

«С самого детства Брюллова в Академии все ожидали от него чего-то необыкновенного… Один он со своими сочинениями совершенно дотрагивается до сердца, без чего что такое историческая живопись».
Александр Иванов, художник

Фонд поддержки и защиты прав соотечественников, проживающий за рубежом

В конце сентября 2013 года на португальском острове Мадейра, расположенном в Атлантике, состоялось торжественное открытие памятника нашему соотечественнику – великому русскому художнику Карлу Брюллову, который жил на острове в 1849-1850 годах.

В качестве почётных гостей в событии приняли участие посол России в Португалии Олег Белоус, мэр административного центра Мадейры, города Фуншала, Мигел Абукерке, прибывшие из Москвы представители Третьяковской галереи, местные жители, а также российские соотечественники, проживающие на Мадейре.

Памятник ? бюст Брюллова работы известного португальского скульптора Луиша Пайшау. Торжественность момента церемонии была подчеркнута исполнением гимнов России и Португалии, а также автономного региона Мадейры. Открыли бюст, одновременно сняв с него покрывало, Олег Белоус и мэр Фуншала. Бюст установлен в центральном парке Фуншала – любимом месте отдыха горожан.

Выступавший на церемонии посол России Олег Белоус подчеркнул, что памятник является одним из свидетельств связей России с Мадейрой, и с Португалией в целом, установленных не одну сотню лет назад.

Мигел Албукерке, мэр Фуншала, со своей стороны, отметил усиление в Португалии интереса к российской истории и культуре, к развитию связей в экономике и области туризма. Укреплению контактов с Россией, по словам мэра, способствует и присутствие на Мадейре «значительной общины русскоязычных иммигрантов», которых он охарактеризовал как «людей симпатичных, интегрированных в наше общество и представляющих для нас ценность».

На церемонии выступил также представитель федерального агентства «Россотрудничество» в Португалии Владимир Лузгин.

Научный сотрудник Третьяковской галереи Елена Бехтиева, участвуя накануне в конференции в лингвистическом лицее Мадейры, рассказала о периоде пребывания живописца на острове.

На конференции состоялась и презентация книги о пребывании русских на Мадейре, автором которой является работающий в Москве португальский журналист Жозе Мильязеш.

Карл Брюллов прибыл на Мадейру в 1849 году, чтобы поправить там свое здоровье, и прожил на острове около полутора лет. На Мадейре он продолжал писать картины, в основном пейзажи.

Одно из ранее неизвестных полотен художника — «Вид форта Пику на острове Мадейра», обнаруженное в 2000 году в частной коллекции на Мадейре, была впоследствии выкуплена за счет средств из фонда президента России.

Сейчас эта картина находится в Москве в Третьяковской галерее.

По материалам газеты «Маяк Португалии» /г. Лиссабон/ и радио «Голос России»

На Мадейре открыли памятник Карлу Брюллову

Бронзовый бюст установлен на высоком постаменте в центральном парке города Фуншала – столицы острова.
Эта работа местного скульптора Луишу Пайшау стала первым памятником русскому в Португалии. С 1849 по 1850 годы художник, пребывая здесь на лечении, написал несколько картин, одна из которых – «Вид форта Пику на острове Мадейра» – десять лет назад заняла своё место в брюлловском зале Третьяковской галереи. И сейчас, глядя на неё, сотрудник научно-просветительского отдела музея и председатель правления Благотворительного фонда имени П.М. Третьякова Елена Бехтиева не может скрыть своего волнения. Горный пейзаж на закате дня, вишнёво-розовая дымка тумана, нависающая над крепостью сизая туча.
Грозный средневековый форпост перед натиском природной стихии Атлантики выглядит немощным и почти игрушечным. Узнаваем почерк русского живописца: яркие краски сгущаются, переходят в тёмные тона, пурпуром вытесняется гнетущий холод. Это так называемый эффект двойного освещения, за который ценят и любят Брюллова.

Смотрите так же:  Рамка для оформления памятника

Но, рассматривая небольшое полотно в Третьяковской галерее, мало кто догадывается, что история его приобретения не менее захватывающая, чем представленный на нём сюжет. Долгие годы картина находилась в частной коллекции на Мадейре. О её существовании знали единицы в Португалии и никто – в России. Оказавшись на острове и изучая в ходе поисковой работы это частное собрание, состоящее из произведений исключительно европейских художников, Елена Владимировна невольно остановилась перед пейзажем. Её как молнией пронзило: «Это же Брюллов!» Но тотчас же стали одолевать сомнения, и было отчего. К тому времени у исследователей творчества мастера бытовало устоявшееся мнение: художник писал исторические картины, портреты и жанровые сцены. В одних пейзаж присутствует как дополнение, как фон. В других – например, в серии греческих пейзажей – он выполнен акварелью. А на этой картине – чистый пейзаж, написанный масляными красками. К тому же о таком произведении ни в одном каталоге не упомянуто! Но именно характерные мазки в сочетании с излюбленной Брюлловым цветовой гаммой привели сотрудницу Третьяковской галереи к убеждению в том, что истинным автором полотна является Брюллов. Она позвонила в Москву и высказала свои предположения. С этого момента картина начала свой непростой путь на родину, который продолжался несколько лет.

После длительных переговоров и уговоров владелица полотна согласилась провести экспертизу на предмет уточнения авторства. В декабре 2002 года группа экспертов, оснащённых современным оборудованием, вылетела в Лиссабон. После скрупулёзного исследования авторство Карла Брюллова было подтверждено. В процессе осмотра специалисты обнаружили незавершённый фрагмент картины, встречающийся в нескольких работах художника, включая знаменитые «Автопортрет» и «Вирсавию». Кроме того, выяснилось, что холст, на котором написан пейзаж, Брюллов приобрёл
в Англии, где находился перед поездкой на Мадейру. А главное – обнаружили подпись Брюллова, которую невозможно было увидеть невооружённым глазом. Это была сенсация!

Но даже после экспертного подтверждения ранее сделанного открытия картина попала на родину только благодаря настойчивости и упорству работников Третьяковской галереи. Владелица полотна запросила сумму в 225 тысяч евро. Причём срочная необходимость в деньгах побудила её ограничить сроки исполнения обязательств четырьмя месяцами. Удивительно, но сумму, равную стоимости московской квартиры в престижном районе, нынешние промышленники, скупающие элитные метры, не нашли. Чтобы вернуть картину в Россию, директору музея пришлось обратиться за помощью к президенту. Это спасло ситуацию: картину удалось выкупить для национальной галереи, предотвратив её исчезновение из поля зрения специалистов и широкой публики в одной из частных европейских коллекций.

Владелице надо отдать должное: она последовала завещанию отца, который просил в случае необходимости вернуть картину на родину художника. Поступившись более выгодными предложениями, дочь выполнила его волю, и в августе 2003 года картина Карла Брюллова «Вид форта Пику на острове Мадейра» была доставлена в Москву.

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

  • Новые поступления
  • Журналы
    • ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
    • Арион
    • Вестник Европы
    • Волга
    • Дружба Народов
    • Звезда
    • Знамя
    • Иностранная литература
    • Нева
    • Новая Юность
    • Новый Журнал
    • Новый Мир
    • Октябрь
    • Урал
    • НОН-ФИКШН
    • НЛО
    • Неприкосновенный запас
    • НОВОЕ В ЖЗ
    • Homo Legens
    • Prosodia
    • ©оюз Писателей
    • День и ночь
    • Дети Ра
    • Зеркало
    • Иерусалимский журнал
    • Интерпоэзия
    • Крещатик
    • Новый Берег
    • АРХИВ
    • ВОЛГА-ХХI век
    • Зарубежные записки
    • Континент
    • Критическая Масса
    • Логос
    • Новая Русская Книга
    • Новый ЛИК
    • Отечественные записки
    • Сибирские огни
    • Слово\Word
    • Старое литературное обозрение
    • Студия
    • Уральская новь
    • Проекты
      • Вечера в Клубе ЖЗ
      • Египетские ночи
      • Премия «Поэт»
      • Премия Алданова
      • Премия журнала «Интерпоэзия»
      • Поэтическая премия «Anthologia»
      • Страница Литературной премии И.П.Белкина
      • Страница Литературной премии им. Ю.Казакова
      • Академия русской современной словесности
      • Страница Карабчиевского
      • Страница Татьяны Тихоновой
      • Авторы
      • Выбор читателя
      • О проекте
      • Архив
      • Контакты

      Опубликовано в журнале: Нева 2013, 3

      Карл Брюллов: игра с огнем

      Вера Исааковна Чайковская — прозаик, художественный и литературный критик, искусствовед. Окончила филологический факультет МГПИ им. Ленина и аспирантуру ВНИИ искусствознания, кандидат философских наук. Автор сборника эссе “Удивить Париж” (1999), книги прозы “Божественные злокозненности” (2004), альбома “Светлый путь” (2004, 2005), книги “Три лика русского искусства XX века. Роберт Фальк, Кузьма Петров-Водкин, Александр Самохвалов” (2006) и большого количества публикаций в журналах, газетах и сборниках. Живет в Москве.

      Карл Брюллов: Игра с огнем

      Если попробовать определить одним словом характер взаимоотношений Карла Брюллова с официальным Петербургом и его чиновниками в годы его триумфального возвращения из Европы в Россию (1835–1849), то словом этим будет сопротивление.

      В художнике окончательно определился тот дух бунтарства, который пробудился в нем еще в отрочестве — во взаимоотношениях с отцом. Но там сопротивление в основном было скрытым, он не любил с отцом спорить, — тут оно проявилось в делах и поступках.

      Ученики Карла, поочередно жившие в его квартире (Мокрицкий, Липин, Михайлов, Горецкий), во время его работы часто читали ему книгу. (Кстати, эту привычку он сохранил и в Италии, где в последние годы жизни ему и день и ночь читали вслух два молодых итальянских художника.)

      Любимым его чтением было чтение о французской революции и деяниях Наполеона I, что едва ли способствовало “смирению” перед сильными мира.

      Его “опыт сопротивления” к приезду в Петербург был уже достаточно велик.

      В свое время он “выпал” из поля влияния чиновников Общества поощрения художников, решительно отказавшись от казенных денег и вздорных требований — так чиновники важно поучали его, что в “Итальянском полдне” (1827) он выбрал чересчур простонародную модель.

      Во Франции, позванный преподавать рисование во дворец к императрице Гортензии — матери Наполеона III, он, приходя несколько раз, по его словам, “чуть не разорвал рот от зевоты” и ходить самовольно перестал1.

      И вот такой человек оказался в России — “стране рабов, стране господ”, где, по известному выражению Николая Чернышевского, “сверху донизу все рабы”.

      Карл был младшим профессором Академии художеств (профессором второй степени). Старшего ему не дали, так как он не писал академической программы. Профессором первой степени его сделают лишь через десять лет — в 1846 году.

      Но он был европейской знаменитостью. Его знали при дворах Франции, Италии, Германии. Это давало ему “козыри”. Но были, конечно, и необычайное личное мужество, и свободная раскованность в поведении с “сильными мира”, и юмор, и дипломатия.

      Николай I был упрям и самолюбив. Ценил торжественное, в византийском духе искусство и слащавую народность. Карла Брюллова он намеревался сделать своим придворным живописцем.

      Но ему этого сделать не удалось! Карл ускользнул.

      В наследии Брюллова, как пишет замечательная его исследовательница Э. Ацаркина, нет не только ни одной законченной композиции, но нет даже беглых набросков портрета царя. (При том, что есть, хоть их и немного и исполнены они без большого воодушевления, — эскизы и портреты его жены и детей2.) А ведь царь неоднократно предлагал (или приказывал?) Брюллову писать свой портрет!

      Однажды, случайно столкнувшись с царем в Петергофе, Карл Брюллов отказался его писать, сославшись на отсутствие кистей, красок и палитры. В другой раз царь назначил время своего визита в академическую мастерскую Брюллова. Но, к радости художника, он на несколько минут опоздал (а считалось, что Николай I необычайно пунктуален). Брюллов тут же покинул мастерскую, оставив вместо себя приличного на вид и обходительного ученика — поляка Фаддея Горецкого. Тому и пришлось объясняться с явившимися в мастерскую через несколько минут Николаем I и статс-секретарем Владимиром Григоровичем. Императору только и осталось, что констатировать: “Какой нетерпеливый мужчина!”3

      Несть числа рассказам о том, как Брюллов “ослушивался” приказов императора и что тот ему на это говорил (можно только гадать, с каким выражением лица — улыбаясь, хмурясь, сдержанно или гневно). “Ведь вот он какой!” (по поводу отказа Брюллова делать копию с работы не любимого им итальянского “академиста” Гверчино)4.

      Эта фраза царя годится для всех случаев подобного рода.

      Брюллов словно бы испытывает его терпение. Ставит в тупик. Раздражает. Но царь ничего не может с ним поделать. Пасует перед артистизмом и свободной раскованностью Брюллова. Может только выразить свое “монаршее неудовольствие”, о котором радостно шушукаются в академии, где полным-полно брюлловских недоброжелателей.

      А Карлу словно только того и надо. Как когда-то давно в отношениях с “почтеннейшим” Обществом поощрения художников, он, кажется, готов повторять: “Этого-то я и хочу! До этого-то я и добиваюсь!”

      В самом деле — не в тюрьму же его сажать?!

      За “проделками” Брюллова с интересом, восхищением, завистью наблюдает весь Петербург. Злопыхатели объясняют их “дурным характером”. Спокойнее для собственного самолюбия.

      Идет игра с огнем, но огонь — из любимых его стихий!

      Вот император, проезжая мимо академии в санях, видит в окне курчавый профиль Брюллова, пишущего в халате на лестнице. Он останавливает кучера и идет в мастерскую Карла.

      Молодые, быстрые ученики в страхе предупреждают учителя: идет сам Николай I! Он бросает кисти и краски, бежит наверх, на антресоли, где его спальня, и прямо в одежде бухается в кровать.

      Император видит брошенные на лестнице кисти, но упрямо идет в мастерскую. Однако Брюллова нет и там.

      Верный Липин, “сынишка”, бывший крепостной, которого Карл выписал из Москвы, говорит, что Брюллов ушел в спальню.

      Император (вот упорство!) забирается на антресоли и видит лежащего в постели художника.

      — Что с тобой? Ах, болен? Ну, выздоравливай! (Какая при этом на его лице улыбка? Кривая? Мнимовеселая? Досадливая?5)

      В обществе шушукаются. Ведь мог бы получить кучу денег! Почести! Ордена!

      “Враг самому себе!” — заключают наиболее трезвомыслящие и благоразумные.

      А он продолжает в том же роде.

      Заставляет императрицу при полном параде позировать ему на лошади под дождем.

      Главный врач императрицы, суетливый доктор Маркус, бегает вокруг своей подопечной с шарфом над головой, убеждая уйти во дворец. Но изверг Брюллов, сидя в помещении, продолжает писать ее из окна. И императрица, в надежде на портрет, пренебрегает советами врача, мокнет под дождем.

      Брюллов делает эскиз конного портрета. Император его одобряет. И все. Больше Брюллов к нему не притрагивается6.

      Есть и еще вариант этой истории, более “острый”. Промокшая императрица видит, что на эскизе изображена не она, а голова ее лошади. И больше на сеансы не является7.

      В любом случае — налицо явное “непослушание”.

      Брюллова, кажется, отвращает от продолжения работы любая реакция императора — и похвала, и неодобрение (Какой-то прямо-таки “стихийный” импульс свободной натуры.)

      Как-то он пишет портрет его дочери, а император ставит стул и садится рядом, наблюдая. Брюллов прекращает работу. Император осведомляется, в чем дело. Карл отвечает, что рука дрожит8.

      Как улыбнулся Николай I? Сухо? Досадливо? Мнимовесело?

      Брюлловскую линию поведения с сильными мира продолжит Валентин Серов, который на замечание императрицы по поводу портрета супруга протянул ей кисть.

      Вообще раскованный и живой стиль поведения Брюллова высшая чиновничья аристократия просто не понимала. Его юмор до них не доходил.

      Так, графиня Клеопатра Клейнмихель, чей портрет Карла Брюллова с трудом уговорили написать (а ее высокопоставленного мужа писать так и не уговорили!), рассказывала, что ездила на его сеансы “дрожа”.

      Вот он во время работы над портретом Клеопатры Петровны жалуется, что сегодня его графиня очень его беспокоит.

      — Какая графиня? — дрожа, спрашивает Клеопатра Петровна, подозревая подвох.

      — Левая рука (у Карла разыгрался ревматизм).

      — Почему же она графиня? — едва не плача спрашивает гостья.

      — Ничего не делает, — отвечает хозяин, скрывая улыбку.

      Тут задрожишь! Сплошные загадки!

      Император, увидев начало портрета мадам Клеопатры, нашел его непохожим.

      Как, вероятно, обрадовался Брюллов! Теперь был повод его оставить.

      И никакие курьеры, фельдъегери и адъютанты, посылаемые важным чиновником, ее мужем, — тут уже не помогли. Император не одобрил. А портрет был заказан для него9.

      (А в другом случае для отказа продолжать — противоположный резон — одобрил).

      Ходит по канату. И не падает. Император тоже не до конца понимает (или делает вид, что не понимает), в какую игру с ним играют.

      В конце концов императорское семейство будет запечатлено заезжим французом, академиком Орасом Верне. Там все будет понятно и подходящим образом подано: августейшее семейство в виде рыцарской кавалькады мчится в Царском Селе (“Карусель”, 1843). Изобразил Верне и самого Николая I — величественным, важным, неприступным, с холодным “гипнотическим” взглядом.

      А Карл Брюллов счастливо уклонился от обязанности быть придворным портретистом. (Как выразился Пушкин в стихотворении “Из Пиндемонти”: “И не ропщу о том, что отказали боги мне в сладкой участи оспоривать налоги”.)

      Карл не человек “высшего света”, хотя его туда упорно зовут. Своим ученикам он говорит, что когда ближе познакомишься с аристократами, видишь их пустоту.

      Он с теми, кто по-студенчески свободен, легок на подъем, не обременен семейством, вещами и денежными обязательствами.

      Он один из первых в России (на пару с Пушкиным) свободных художников.

      Студенческая свобода до конца дней, кажется, так и останется его идеалом, свобода творческой личности, которая не подчиняется ни тирании царя, ни дворцовому этикету.

      О неподчинении этикету есть забавный рассказ.

      Императрица Александра Федоровна пожаловала в его мастерскую посмотреть “Осаду Пскова”. Ее сопровождали свита и граф Матвей Виельгорский, музыкант-любитель, знакомый Карла. Ей (как и царю) начатая работа понравилась (не это ли отвратило от нее Карла?). В знак одобрения императрица протянула Карлу руку. Держит ее на весу — Карл не шевелится. Тут, должно быть, и она улыбнулась несколько кривовато.

      Что должен был сделать Брюллов по этикету (как после объяснил ему Виельгорский)?

      Встать на одно колено и облобызать протянутую к его губам ручку10.

      Даже если бы он знал этикет — увернулся бы, ускользнул, отшутился.

      Как говаривал Чацкий: “Я езжу к женщинам, да только не за этим!”

      Если уж поцеловать ручку даме, то от души, а не исполняя сухой дворцовый ритуал!

      Нарушать ритуалы Карл начал с самого своего приезда в Петербург. И не только дворцовые, но и канцелярские, академические, чиновничьи.

      Его чествование в Академии художеств летом 1836 года было заранее “срежиссировано” и исключало любую импровизацию. Тем не менее Карл ухитрился нарушить чиновничий “сценарий”. Вклинился со своим личным тостом в честь учивших его профессоров, что было не запланировано и, должно быть, вызвало у академических чиновников нервическую оторопь.

      Один из этих профессоров, Андрей Иванович Иванов (отец гениального живописца), был уже в немилости у начальства. По воле Николая I он был отрешен от преподавания в академии. Другого — академика Алексея Егорова — царская кара ожидала впереди.

      Во время торжественной церемонии на Карла хотели надеть лавровый венок, но он уклонился, указав на Андрея Иванова, — венок достался тому.

      За церемонией наблюдал будущий ученик Брюллова Аполлон Мокрицкий. (Наш Аполлон учился у двух гениев, скромного Алексея Венецианова, не допущенного до преподавания в академии и организовавшего собственную художественную школу, и у Карла Брюллова, к которому он перебежал от Венецианова.)

      Но у самого Аполлона не оказалось ни поэзии Венецианова, ни блеска Брюллова. Василий Перов, учившийся у Мокрицкого в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, с горечью писал о себе, что у него “не было учителей”.

      Этому новому поколению художников, будущих передвижников, импрессионистов и модернистов, приходилось ориентироваться не на “отцов”, а на “дедов”: Александра Иванова, Карла Брюллова. (Недаром Репин так восхищался монахом на неоседланной лошади в “Осаде Пскова”, Николай Ге, увидев брюлловский портрет Самойловой, сразу понял, как писать прежде не удававшийся этюд, а Константин Коровин сделал копию брюлловского портрета Яненко, поразительного по игре светотени и лирической проникновенности. Но это я к слову.)

      Так вот Мокрицкий наблюдал за чествованием Брюллова и позже описал впечатления в дневнике. В “Мастере и Маргарите” Иешуа сетует, что ученик записывает за ним все неправильно. Впечатление такое, что и Мокрицкий приписывает свои “восторги” Брюллову, который, как кажется, рвался поскорее уйти от всех этих пышных и холодных “официальных” церемоний. Не “этикетный” был человек и в этом!

      Но там, где нужно было “возвысить голос”, отстаивая правду, — он его возвышал.

      В 1840 году вокруг академика Егорова, бывшего брюлловского учителя, завязалась борьба, в которой на одном полюсе был Николай I, а на другом — Карл Брюллов. Царь, которому не понравились написанные Егоровым для церкви в Царском Селе иконы, послал в Академию художеств гневный запрос: достоин ли Егоров носить звание профессора? (Вспомним, как в нашем недавнем прошлом правительственные чиновники хотели лишить Андрея Сахарова звания академика, но Академия наук, к ее чести, воспротивилась.) Ситуации повторяются.

      Профессора, входившие в совет академии, уже готовы были “сдать” Егорова, подтвердив высказывание Чернышевского о всеобщем рабстве, как со своего места поднялся возмущенный Карл Брюллов.

      Он сказал, что придуманного советом ответа не подпишет. Напомнил о заслугах Егорова перед российским искусством и что считает себя его учеником.

      После пламенной речи Карла “все громко заговорили в пользу старика Егорова”, как пишет М. Железнов. Президент Академии художеств Оленин благоразумно удалился, а совет не принял решения государя11.

      Николай I Егорова все равно уволил, но благодаря Карлу Брюллову совет академии сохранил лицо.

      Евгений Баратынский сетовал на свой “железный век”, когда в сердцах воцарилась “корысть”. Может быть, свобода Карла Брюллова держалась на больших гонорарах?

      О, нет! Хотя деньги он не “презирал”,— они и впрямь освобождали. Но и тут он вел себя широко и очень избирательно.

      Для дочери Николая I, великой княгини Марии Николаевны, он писал “Бахчисарайский фонтан”. Писал долго, закончив только в 1849 году — накануне своего отъезда из Петербурга.

      Сначала он хотел работу ей подарить. Но рассудив, что она вовсе не бедная женщина, назначил цену. Однако выяснилось, что она денег ему не передала, тогда он и картину попридержал (вызвав испуг своего окружения). Поступили денежки — он послал картину да в подарок восточную акварель.

      Не мелочен был Карл Павлович, широк по натуре! Но и тут его преследовала клевета. Один из “доброжелателей” пишет, что Брюллов жалел денег на копеечные лекарства и считал сахар в сахарнице12.

      Я так и вижу его слугу Лукьяна, лукавого малоросса, воровато припрятывающего приглянувшиеся хозяйские вещицы в деревенский сундучок. Рассеянный Карл, у которого все сувениры из заграничных вояжей лежали и стояли в беспорядке, вдруг случайно заметил пропажу какой-то ценной для себя вещи. И отругал слугу. А тот распустил слух, что барин считает куски сахара. Может, и сосчитал (добавлю я), чтобы уличить воришку слугу, удостовериться в своей правоте (и беспечно махнуть рукой).

      Очень многие факты его биографии говорят о широком отношении к деньгам. Он писал не из-за денег, и его невозможно было уговорить за большой гонорар писать то, что ему не нравилось.

      Это было почти физиологической реакцией. Недаром он говорил, что его “тошнит” от тех или иных произведений. Писал тоже всегда “свободно” — по велению сердца.

      Своих друзей-художников он писал даром. Однажды, проездом через Варшаву, он оказался в доме важного польского пана. Тот заставил его ждать в приемной, а потом заказал портрет. Взбешенный Карл выкрикнул, что всех денег этого пана не хватит, чтобы его оплатить…

      Да, но получается, что “зайчишка” всегда переигрывал “волчару”, как в известном мультфильме.

      О, нет! И император мог наносить (и наносил!) жестокие удары.

      Николай не дал Карлу расписать заново отстроенный после пожара Зимний дворец (а тому очень хотелось выступить в роли Микеланджело).

      Не дал расписать Пулковскую обсерваторию, построенную братом Александром. А Карл, предвкушая работу, стал даже посещать лекции по астрономии в университете.

      Николай поддержал Монферрана в споре зодчего с Брюлловым. Исаакиевский собор казался Карлу слишком мрачным и массивным, вне традиций национальной архитектуры. (“К чему эта мрачная масса?” — говорил художник.)

      Он едва не отстранил Карла от работы над росписью плафона в соборе, и только голос общественности помешал ему это сделать…

      “Осада Пскова”… Пожалуй, самая болезненная неудача…

      Брюллов давно мечтал об исторической картине на национальный сюжет. Еще до возвращения в Россию, в Турции, читая “Историю…” Карамзина, он набрел на такой сюжет — осаду Пскова польскими войсками Стефана Батория.

      На первой аудиенции у Николая I Брюллов “выдержал характер”, не согласившись писать то, что предлагал государь, — стоящих на коленях перед иконой Ивана Грозного с женой и взятие Казани, показанное из окна избы.

      Брюллов дипломатично заметил тогда, что сюжет не хорош в плане живописи. И предложил свой — осаду Пскова.

      Царь сухо согласился. А что было делать с упрямцем?!13

      Брюллов взял холст, превышающий размером холст “Помпеи”, что говорит о нешуточных намерениях. Поехал с археологом и художником Федором Солнцевым во Псков — на места событий, но… Картина не задалась. Не сумела Карла полностью захватить, — а это было главным условием его удач.

      Мне кажется, беда была в том, что этот сюжет не подразумевал элемента “личного участия”, как было в прежних исторических композициях, даже в “Гензерихе”. Тут не с кем было отождествиться, не на кого особенно гневаться, не было женского лица, которое бы составляло некую скрытую внутреннюю пружину действия. Оно оставалось холодно-эпическим, без романтической вовлеченности автора-творца.

      А православное воинство с левой стороны холста с хоругвями, крестами и иконами не вызывало у “агностика” Брюллова (к тому же — лютеранина) никакого энтузиазма. Пыл и страсть он вложил лишь в образ монаха на неоседланной лошади, который действительно запоминается.

      Охладев к картине, Карл не стал ее дописывать, несмотря на “придворные” ожидания.

      Но это было очко не в его пользу — в незримом противоборстве с царем. Повторить успех “Помпеи” ему было не суждено. Подлинные удачи ждали его на других путях — на поприще портретиста. Притом портретиста не “придворного”, а свободного, выбирающего модели по собственному вкусу и усмотрению…

      1 А. Корнилова, Вокруг Карла Брюллова (Обзор воспоминаний). В сб.: Памятники культуры. Новые открытия-1980, 1981. С. 380.

      2 Э. Ацаркина, Карл Павлович Брюллов. Жизнь и творчество. М., 1963. С. 212.

      3 См.: К. П. Брюллов в письмах, документах и воспоминаниях современников, сост. и автор вступит. статьи Н. Г. Машковцев. М., 1961. С. 161.

      7 См. А. Корнилова, Вокруг Карла Брюллова (Обзор воспоминаний). В сб.: Памятники культуры. Новые открытия-1980. Л., 1981. С. 385.

      8 К. П. Брюллов в письмах, документах и воспоминаниях современников. С. 154.

      9 Там же. С. 215–216 .

      10 Там же. С. 199.

      11 Там же. С. 200.

      12 См.: А. Корнилова. Вокруг Карла Брюллова (Обзор воспоминаний). С. 358

      13 К. П. Брюллов в письмах, документах и воспоминаниях современников. С. 133.

      В Гостином дворе с ноября 2019 года работает Шоу макет — макет Оренбурга. Естественно это собирательный образ города.

      Здесь нашлось место и для Берд. Воссоздан дом казака Ситникова, в котором размещались «золотые палаты» — ставка Емельяна Пугачева.

      50 жемчужин Оренбурга: блеск и нищета Дворянского (Благородного) собрания

      В своей истории этот прекрасный дом в центре Оренбурга пережил все. Времена блистательного взлета сменялись периодами глубокого упадка и забвения.

      История памятника

      Здание Дворянского (или Благородного) собрания построено в 1841 году во время первого правления оренбургского военного губернатора Василия Перовского. Автор проекта — известный петербургский архитектор Александр Брюллов (брат великого русского художника Карла Брюллова). Свидетельством авторства Брюллова являются сохранившееся письмо Василия Перовского к Александру Брюллову от 6 октября 1836 года и воспоминания военного инженера И.Ф. Бларамберга, бывшего очевидцем торжественного открытия Дворянского собрания, которое состоялось 2 декабря 1841 года (по старому стилю).

      Елизаветинские ворота

      На снимке московской фирмы «Шерер, Набгольц и Ко», напечатанном в 1915-1916 годах в московском издательстве товарищества «Контрагент печати», изображены Елизаветинские (Водяные или Форштадские) ворота.

      Почему ворота имеют тройное название? Все просто: Елизаветинские — подарок императрицы Елизаветы Петровны городу Оренбургу.

      Бани открываются с надлежащего по закону разрешения…

      Обратимся к архивным документам, рассказывающим о развитии банного промысла в Оренбурге в конце XIX – начале XX веков.

      Икона Спасителя в раздевалке…

      В 1864 году в Оренбурге, в начале улицы Водяной и переулка Казарменного (ныне ул. М. Горького и переулок Архивный. – О.С.), началась постройка каменного здания для Александровских бань. А также проводились земляные, каменные, печные, плотничные работы по возведению других корпусных зданий бань.

      Дом с мезонином, в котором учились и кадеты, и гимназистки, и медики

      В Оренбурге на улице Ленинской, между улицами Кобозева и 9-го Января, находится целый комплекс памятников и исторических зданий. Это очень значимое для нашего города место, достопримечательное, связанное с важными событиями и с выдающимися историческими личностями. Здесь что ни дом, то своя история, некоторые – преинтересные.

      Оренбург, женская гимназия и прогимназия

      Здание на улице Ленинской, 25 построено в 1825 году для Неплюевской военной гимназии. С 1844 года здесь располагался Неплюевский кадетский корпус. В 1870 году в здании разместилась Первая женская гимназия. В начале ХХ века произведена капитальная реконструкция с расширением здания и надстройкой. Автор реконструкции не установлен. Ныне здесь Медицинский колледж.

      Виктор Дорофеев: Улица вела к храму

      Прежде чем направиться к храму, перенесемся лет на девяносто — сто назад. Хотя бы в последний год XIX в., когда Оренбург давно уже перестал быть крепостью, управлялся гражданскими властями и оправился после опустошительного пожара 1879 года.

      Итак, 1899 год. Мы на высокой набережной Урала, который в казачьих станицах до сих пор иногда называют Яиком. В просторечии это место называют Беловкой по купцу Белову, который, взяв набережную в аренду, построил тут лет десять тому назад «вокзал», или, попросту, ресторан с музыкой и пр.

      Смотрите так же:  Памятник герою отечества