Меню

Мир платона о пещере

Миф Платона о пещере и фильм «Матрица»

Дата публикации: 30.07.2019 2019-07-30

Статья просмотрена: 405 раз

Библиографическое описание:

Темник А. Д. Миф Платона о пещере и фильм «Матрица» // Молодой ученый. ? 2019. ? №30. ? С. 160-162. ? URL https://moluch.ru/archive/216/52169/ (дата обращения: 07.07.2019).

Самым знаменитым из мифов Платона, без сомнения, является миф о пещере. Несмотря на то, что он был написан еще до начала нашей эры, миф находит отражение в современной культуре и науке.

Главные темы и концепты Платоновского мифа можно отследить в фильме «Матрица», снятом в 1999 году братьями (ныне сестрами) Вачовски. Можно сказать, что сюжет Матрицы и Платоновского мифа о пещере в некотором роде пересекается. Миф о пещере рассказывает о людях, проживших всю жизнь в заточении в пещере. Узники видят лишь тени предметов, они не знают о существовании реальных предметов, поэтому и тени для них являются более чем реальными предметами. Похожее наблюдается в Матрице, люди живут в заточении, не подозревая об этом, их разум подконтролен большой машине. Как и в случае с узниками пещеры, люди в Матрице видят только то, что им позволяют видеть, им даются ложные образы, и они принимают то, что их чувства говорят им, и они верят, что все это действительно существует. Их жизнь полностью связана с реальность, которой даже не существует. Эти произведения поднимают массу вопросов, ответы на которые не так просто найти. По крайней мере, можно выделить два вопроса, которые, на мой взгляд, более четко отражают всю суть. Что произойдет, если кто-то освободится? Как отличить настоящую реальность от подделки?

С первым вопросом гораздо проще, поскольку Платон сам отвечает на него в конце мифа. Один из заключенных убегает, теперь он может видеть и слышать для себя реальный мир. Он будет шокирован внешним миров, ведь он не сможет увидеть ту действительность, которую привык видеть, находясь в пещере. Его восприятие реальности изменилось. Он считает необходимым рассказать о своем открытии другим заключенным. К сожалению, он не будет понят другими заключенными, для них он будет смешон и безумен. Заключенные будут считать, что свобода сделала его больным, сумасшедшим, и что им не стоит стремиться к освобождению, если оно имеет такие катастрофичные последствия.

В Матрице же роль сбежавшего заключенного выполняет Нео. Освободившись от воздействия машины, он видит, в каком состоянии находится реальный мир, открывшаяся перед ним истина повергает его в глубокий шок, эта истина буквально переполняет его настолько, что он теряет сознание. Нео видит своей целью спасение всех людей, находящихся в заключении. Но, как и сбежавшего заключенного из пещеры его одолевает желание вернуться в матрицу, поскольку она более знакома и понятна его разуму. Такое заключение можно сделать на основе диалога Сайфер с Тринити, когда Сайфер рассказывает ей, что “Матрица может быть более реальнее, чем реальный мир”. В один момент и сам Сайфер теряет рассудок и убивает нескольких членов экипажа ради возвращения в матрицу. Большинство людей не готовы быть отключенными от матрицы, поскольку многие люди настолько безнадежно зависимы от системы, что готовы бороться за защиту этой системы.

Таким образом, когда человек узнает, что все его существование, все то, что он считал своей реальностью оказывается лишь иллюзией, этот человек вряд ли сможет это осознать и смириться, для него лучшим выходом будет всегда оставаться в зоне комфорта, в зоне наблюдаемой реальности.

Перейдем же к рассмотрению второго вопроса, на который невозможно ответить однозначно. Пытаясь ответить на этот вопрос, возникает новый-А наша реальность реальна? Еще Платон говорил-“То, что мы видим, может быть вовсе не реальным”. Существует такая гипотеза, согласно которой наш мир является компьютерной симуляцией, другими словами, мы живем в матрице. Вероятность верности этой гипотезы достаточно велика, если судить по статье шведского философа Ника Бострома [1]. В своей статье он приводит 3 доказательства методов моделирования, согласно статье одно из доказательств является верным:

1) весьма вероятно, что как биологический вид человечество начнет исчезать с лица земли, не достигнув «постчеловеческой» стадии.

2) Очень маловероятно, что любая постчеловеческая цивилизация запустит большое количество симуляций (моделей), имитирующих ее эволюционную историю (или, следовательно, вариантов этой истории).

3) Мы почти наверняка живем в компьютерной симуляции.

Человечество может уничтожить само себя в результате войны, технологического катаклизма или биологической катастрофы. Но если это утверждение неверно, то человечество сможет продолжать развиваться и войдет в «постчеловеческую» эпоху.

Если принять то, что первое утверждение неверно, перейдем ко второму. В новой эпохе человечество будет обладать возможностью создавать симуляции. Скорее всего это будут исторические симуляции. Но вероятнее всего, такие симуляции будут представлять малую научную ценность для такой развитой цивилизации. Законы не разрешат людям создавать исторические симуляции, значит найдутся те, кто обойдут эти законы, что естественно приводит нас к третьему утверждению.

Бостром приводит еще много аргументов, которые заставляют усомниться в реальности нашего мира. За последние 30 лет вычислительные мощности наших компьютеров совершили колоссальный скачок. Существует такая вероятность, что где-нибудь через 50 компьютеры будут в миллионы раз мощней. Таких мощностей хватит для создания невероятно точной симуляции, настолько точной, что у людей внутри симуляции не будет и мысли о том, что они находятся внутри программы. Можно себе представить сверхцивилизацию, которая развивалась несколько миллиардов лет. Это очень много по сравнению с тем, сколько существует наша цивилизация. Наш мир полностью может быть смоделирован такой сверхцивилизацией. Это дозволяет авторам симуляции создавать любые образы в ней, с таинственными для нас целями. Если уровень контроля в симуляции мал, то в ней будут скапливаться ошибки, как при работе компьютера, и возникать нарушения и сбои, которые можно увидеть. Либо некоторые обитатели симуляции могут получить доступ к некоторым незапротоколированным возможностям. Этим можно объяснить любое сверхъестественное явление. Ошибки в матрице возможны, пока они не влияют на работу системы в целом. Например, эффект дежавю. В самом фильме это объясняется как сбой в матрице. Вероятно, что вычислительных мощностей даже сверхцивилизации может не хватить на обработку всех переменных, каждого отдельного атома, поэтому можно говорить, что вероятно симулируется лишь видимая нами часть реальности, как в современных компьютерных играх, в которых загружается только та часть карты, на которой находится игрок. А как же другие люди? Ведь каждый человек настолько сложен и непредсказуем, что невозможно симулировать всех людей, живущих на нашей планете. Можно предположить, что существую только я, мои родственники и близки, остальные же люди нереальны, лишь элементы симуляции, заставляющие думать, что реальность реальна. Такая крайняя форма солипсизма.

Люди склонны верить в бога, в некую невидимую силу. Создатели симуляции вполне могли заложить в нас веру в то, что они где-то есть. Создатели симуляции выступают в роли всемогущих богов, способных вмешиваться в жизнь нашего мира, способных наблюдать за ним. Но что если они тоже симулированы? Значит реальность может оказаться многоуровневой, каждая симуляция производит симуляцию более низкого уровня. С течением времени количество таких реальностей будет неуклонно расти, стремясь к бесконечности. Однако количество ресурсов необходимых для симуляции постчеловеческой цивилизации может оказаться непомерно большим. Если учитывать эту возможность, то следует ожидать уничтожения нашей модели, до того, как она вступила в постчеловеческую эпоху.

Пифагор оказался прав, когда говорил: «Все есть число». Ведь действительно в основе нашей жизни лежит математика. Мир, в котором мы живем можно представить с помощью чисел. Проект «Геном человека» ставил своей главной целью определить последовательность нуклеотидов, которые составляют ДНК человека. Цель была достигнута с использованием компьютера. Мир проще описать с помощью математики, чем словами. С развитием технологии человек может быть воссоздан на основе этого генома внутри компьютера. Если может быть создан один человек, почему бы не создать целый мир? Все эти аргументы могут подтверждением того, что мы живем в матрице, но не стоит отбрасывать наличие аргументов противоположных. В любом случае, спор о существовании нашей реальности ни к чему не приведет, поскольку никто не может с точностью сказать, что есть реальность. Я считаю, что реальность является таковой, пока мы в этом убеждены, пока не появилось то, что могло бы уверить нас в обратном. Поэтому нам не нужно отделять реальность от подделки. Мы будем воспринимать подделку как реальность, пока какая- либо истина не раскроет нам глаза.

Фильм «Матрица» является лишь современным аналогом Платоновского мифа о пещере, поднимая те же философские вопросы, волнующие людей уже много веков. Оба произведения показывают нам, как воспринимать нашу собственную реальность и различать то, что реально и что не реально. Они показывают нам, что мы можем выбрать нашу реальность на основе того, что мы наблюдаем в жизни, и сами решать, что мы считаем реальным. В какой-то степени мы все находимся под влиянием мыслей и действий других людей, но в то же время мы, как люди, можем задавать вопросы, делать свои собственные выводы и, наконец, делать свой собственный выбор. Матрица не может сказать вам кто вы, только вы определяете, кем вы являетесь. Мы должны сами делать шаг к личной независимости, как это сделал Нео, выбрав красную таблетку, или как это сделал заключенный, выйдя из пещеры.

  1. Nick Bostrom. Are You Living in a Computer Simulation? // Philosophical Quarterly. — 2003. — № 211. — С. 243–255.

Философия Платона. Притча о пещере.

Основной вопрос философии он решает однозначно — идеалистически. Материальный мир, который нас окружает и который мы познаем своими чувствами, является, согласно Платону, лишь «тенью» и произведен от мира идей, т. е. материальный мир вторичен. Все явления и предметы материального мира преходящи, возникают, гибнут и изменяются (и поэтому не могут быть подлинно сущими), идеи являются неизменными, неподвижными и вечными. За эти свойства Платон признает их подлинным, действительным бытием и возводит в ранг единственного предмета подлинно истинного познания.

Платон объясняет, например, подобие всех существующих в материальном мире столов наличием идеи стола в мире идей. Все существующие столы — лишь тень, отблеск вечной и неизменной идеи стола. Это, как говорил В. И. Ленин, является переворачиванием действительности. В действительности идея стола возникает как абстракция, как выражение определенного подобия (т. е. абстрагирование от отличий) многих отдельных, конкретных столов. Идею Платон отрывает от реальных предметов (единичных), абсолютизирует и провозглашает априорной по отношению к ним же. Идеи суть подлинные сущности, существуют вне материального мира и не зависят от него, объективны (ипостась понятий), материальный мир им лишь подчинен. В этом — ядро объективного идеализма Платона (и рационального объективного идеализма вообще).

Между миром идей, как подлинным, реальным бытием, и небытием (т.е. материей как таковой, материей в себе) существует, по Платону, кажущееся бытие, производное бытие (т. е. мир действительно реальных, чувственно воспринимаемых явлении и пещей), которое отделяет истинное бытие от небытия. Отношение идеи (бытия) и реальных вещей (кажущегося бытия) является важной частью философского учения Платона. Чувственно воспринимаемые предметы не что иное, как подобие, тень, в которых отражены определенные образцы — идеи. Много внимания Платон уделяет, в частности, вопросу «иерархии идей». Эта иерархия представляет определенную упорядоченную систему объективного идеализма. Выше всего стоит, по Платону, идея красоты, и добра. Она не только превосходит все реально существующее добро и красоту тем, что совершенна, вечна и неизменна (так же, как и другие идеи), но и стоит выше других идей. Познание, или достижение, этой идеи является вершиной действительного познания и свидетельством полноценности жизни.

Притча о пещере. Мало-помалу этот миф превратился в символ метафизики, гносеологии и диалектики, а также этики и мистики: миф, который выражает всего Платона.

Смотрите так же:  Сугомакская пещера где находится

Представим себе людей, которые живут в подземелье, в пещере с входом, направленным к свету, который освещает во всю длину одну из стен входа. Представим также, что обитатели пещеры к тому же связаны по ногам и по рукам, и, будучи недвижными, они обращают свои взоры вглубь пещеры. Вообразим еще, что как раз у самого входа в пещеру есть вал из камней ростом в человека, по ту сторону которого двигаются люди, нося на плечах статуи из камня и дерева, всевозмож­ные изображения. В довершение всего нужно увидеть позади этих людей огромный костер, а еще выше — сияющее солнце. Вне пещеры кипит жизнь, люди что-то говорят, и их говор эхом отдается в чреве пещеры.

Так узники пещеры не в состоянии видеть ничего, кроме теней, отбрасываемых статуэтками на стены их мрачного обиталища, они слышат лишь эхо чьих-то голосов. Однако они полагают, что эти тени — единственная реальность, и не зная, не видя и не слыша ничего другого, они принимают за чистую монету отголоски эха и теневые проекции. Теперь предположим, что один из узников решается сбро­сить с себя оковы, и после изрядных усилий он осваивается с новым видением вещей, скажем, узрев статуэтки, движущиеся снаружи, он понял бы, что реальны они, а не тени, прежде им виденные. Наконец, предположим, что некто осмелился бы вывести узника на волю. И после первой минуты ослепления от лучей солнца и костра наш узник увидел бы вещи как таковые, а затем солнечные лучи, сперва отраженные, а потом их чистый свет сам по себе; тогда, поняв, что такое подлинная реальность, он понял бы, что именно солнце — истинная причина всех видимых вещей.

Так что же символизирует этот миф?

1. Это представление об онтологической градации бытия, о типах реальности — чувственном и сверхчувственном — и их подви­дах: тени на стенах — это простая кажимость вещей; статуи — вещи чувственно воспринимаемые; каменная стена — демаркационная линия, разделяющая два рода бытия; предметы и люди вне пещеры — это истинное бытие, ведущее к идеям; ну а солнце — Идея Блага.

2. Миф символизирует ступени познания: созерцание те­ней — воображение, видение статуй, т.е. верования, от которых мы переходим к пониманию предметов как таковых и к образу солнца, сначала опосредованно, потом непосредственно, — это фазы диалектики с различными ступенями, последняя из которых — чистое созерцание, интуитивное умопостижение.

3. Мы имеем также аспекты: аскетический, мистический и теологический. Жизнь под знаком чувства и только чувства — это пещерная жизнь. Жизнь в духе — это жизнь в чистом свете правды. Путь восхождения есть «освобождение от оков», т.е. преображение; наконец, высшее познание сол­нца-Блага — это созерцание божественного.

4. У этого мифа есть и политический аспект с истинно платоновским изыском. Платон говорит о возможном возвращении в пещеру того, кто однажды был освобожден. Вернуться с целью освобо­дить и вывести к свободе тех, с которыми провел долгие годы рабства.

Дата добавления: 2019-01-01 ; просмотров: 69 ; Нарушение авторских прав

Мир платона о пещере

Учеником Сократа был знаменитый философ Платон. Одно из его основных утверждений – видимое не есть реальное: если мы что-то видим, то это вовсе не значит, что оно существует именно так, как нами воспринимается. Эта идея является одной из вечных в философии. Вспомним, элейские философы говорят: «Мы видим вокруг себя движение и изменение, но на самом-то деле ничто не движется и не меняется»; Гераклит утверждал, что если нечто наблюдается нами неизменным, то это не означает, что оно действительно таково, просто никто не замечает всеобщее и непрекращающееся движение; вы думаете, говорит нам милетский философ Анаксимен, что вокруг нас – разные вещи? – ничего подобного: все, кажущееся различным, есть одно и то же вещество – воздух, только в разных своих состояниях; мы видим горы и деревья, луга и озера, звезды и планеты, утверждает Демокрит, и совсем не понимаем, что нет ни того, ни другого, ни третьего, а есть только набор невидимых нами атомов, которые движутся в пустоте. Итак, вполне может быть, что видим мы одно, а на самом деле существует совсем другое.

Чтобы лучше понять теорию Платона, представим себе такую картину. Допустим, перед нами лежат три предмета – яблоко, груша и слива. Понятно, что яблоко – это не груша, груша – не слива и так далее. Но есть в них нечто общее, сходное, делающее их отличными от других вещей, объединяющее их в одну группу. Это общее мы называем словом «фрукт». Теперь спросим: существует ли фрукт в реальности – в качестве вещи, в которой были бы собраны все возможные фрукты земли, в качестве предмета, который можно было бы осмотреть или потрогать? Нет, не существует. «Фрукт» – это всего лишь понятие, термин, имя, название, которым мы обозначаем группу сходных между собой вещей. Реально существуют только сами эти предметы, а их названия реально в мире не существуют, так как они находятся в качестве понятий или идей только в нашем сознании. Так считаем мы.

Но ведь вполне можно предположить, что все обстоит совсем наоборот. Реально и сначала существуют идеи или понятия вещей, и не в нашем уме, а сами по себе, вне нас, только в особом, высшем, недоступном нам мире, а все вещи, которые нас окружают, – всего лишь порождения этих идей и являются их отражениями или тенями и поэтому реально не существуют. Эта мысль – главная в учении Платона. Нам кажется, говорит он, что мир один – тот, который мы видим вокруг себя, на самом же деле мира два: один – высший и невидимый мир идей, другой – низший и воспринимаемый нами мир вещей. Первый порождает второй. Существует, например, в высшем мире идея лошади, она и порождает каждую конкретную лошадь, которая находится на земле. Идеи вечны и неизменны, а вещи изменчивы. Они являются их контурами, бледными подобиями или, всего лучше, тенями.

Для иллюстрации своего воззрения Платон предлагает следующий пример. Представьте, говорит он, что мы сидим в пещере спиной к входу и смотрим на ее стену. За нами в солнечных лучах проходят какие-то животные, пролетают птицы, растут цветы. Мы же видим на стене пещеры тени этих предметов, но поскольку сидим спиной к выходу, то не знаем об их существовании, – нам кажется, что наблюдаемые тени и есть сами предметы и представляют собой единственно возможную реальность. Но допустим, что кому-либо удалось оглянуться и увидеть сам предмет, который, конечно же, во много раз совершеннее по сравнению со своей тенью. Увидевший поймет, что все время принимал тень за саму вещь, сравнит одно с другим, и удивлению его не будет предела. Он осознает, что настоящий мир совсем не такой, каким он его раньше видел, восхитится и уже никогда более не будет смотреть на жалкие тени, но все свои силы направит на созерцание самих предметов; более того, он выйдет из пещеры, чтобы увидеть, что помимо ее низкого свода, серых, мрачных стен, гнилого воздуха есть широкие зеленые равнины, прекрасные луга, свежий простор, бесконечное лазурное небо, на котором сияет солнце. Так же и в нашей жизни: мы видим вокруг себя различные вещи и считаем их реально и единственно существующими, не понимая, что они – всего лишь ничтожные отражения, несовершенные подобия или бледные тени идей – предметов мира действительного и в высшей степени подлинного, но недоступного и невидимого. Если бы кому-то из нас удалось увидеть за физическими вещами их настоящее начало – идеи, сколь бесконечно он стал бы презирать тот вещественный, телесный мир, нам близкий, понятный и привычный, в котором мы живем, считая его единственно возможным.

Поэтому задача каждого из нас – за неподлинным увидеть подлинное, за нереальным – действительное, за материальным – идеальное, за контуром – настоящие очертания, за фантомом сущего – истинное Бытие. Как это сделать? Дело в том, что человек не полностью принадлежит миру вещей. У него есть душа – сущность вечная и идеальная, она-то и связывает его с невидимым миром. После смерти тела душа отправляется именно туда, пребывает там какое-то время, при этом созерцает сами идеи и приобщается к высшему знанию. Потом она спускается в материальный мир и, вселяясь в какое-нибудь тело, забывает о своем знании. Но забыть – не означает не знать вовсе, ибо в забвении кроется возможность вспомнить. Получается, что человек рождающийся уже все знает, но только потенциально. Ему не следует познавать с нуля и шаг за шагом приобретать знания. Он должен всего лишь обнаружить их в себе, проявить, вспомнить забытое. Поэтому познание, по Платону, – это припоминания души. Позже это воззрение получило название «теория врожденных идей». Но, несмотря ни на какие усилия, мы все же не сможем вполне постичь идеальный мир; хорошо, если нам откроется хотя бы маленький элемент или фрагмент его. Ведь мы, хотим того или нет, находимся по преимуществу в мире телесном, который зол и несовершенен. Но коль скоро известно нам о Бытии прекраснейшем, то почему бы не попытаться земную жизнь облагородить и возвысить по его образцу, сделать ее более гармоничной, добродетельной и счастливой?

Душа человека состоит, говорит Платон, из трех частей: разумной, аффективной (или эмоциональной) и вожделеющей. Это сочетание в каждом случае неравномерное. Если преобладает разумная часть души, человек – философ, если эмоциональная – воин, а если вожделеющая, то он – земледелец или ремесленник. Получается, что род человеческий естественным образом распадается на три сословия, каждое из которых должно заниматься тем, к чему предопределено своей природой: философы, как люди всеведущие и мудрые, должны управлять государством; храбрые, сильные и мужественные воины должны его защищать; а те, кто прекрасно знает, как обрабатывать землю, умеет собирать урожай и изготавливать ремесленные изделия, должны трудиться и кормить государство. Каждый, занимающийся своим делом, будет приносить максимальную пользу обществу, и в этом случае нас ждет процветание. Если же каждый будет делать то, чего не умеет, пользы не будет никакой, а общественная жизнь станет беспорядком. Первый принцип, по которому должно строиться идеальное государство, – разделение труда между сословиями, из него вытекает полное отрицание демократии, базирующейся на том, что руководящих государством людей выбирают путем народного голосования. «Как можно выбирать руководителя?» – недоумевает Платон. Ведь управлять должен тот, кто умеет это делать, а не тот, кто симпатичен нам и кого мы поэтому выбираем, чтобы он управлял нами. Не выбираем же мы кормчего на корабль – судном правит умеющий это делать, а если мы посадим на корму просто нам симпатичного или даже уважаемого человека, но совершенно не смыслящего в навигации, он потопит наш корабль после первых же минут плавания.

Вторым принципом идеального общественного устройства должно быть отсутствие частной собственности, так как она – источник всех бедствий. Если все равны, то кому придет в голову позавидовать ближнему оттого, что у него чего-то больше, и кому надо будет бояться соседа, который может что-либо отнять. Равенство исключает и зависть, и страх, и вражду. Из-за чего людям ссориться и обижаться друг на друга, если все равны по своему имущественному положению? Общество и государство, построенные на естественном разделении труда и отсутствии частной собственности, будут процветающими и счастливыми. Так должно быть, но в действительности все иначе: каждый делает не свое дело; руководители не умеют управлять, ввергая народ в пучину страданий, воины скверно защищают государство, а земледельцы не трудятся; любой преследует свой личный интерес, раскалывая общественное единство; все враждуют со всеми, а в результате на земле множатся бедствия и несчастья. Нарисованная Платоном картина – идеал, к которому следует стремиться и по которому должно преобразовывать нашу жизнь. Как правило, учение о совершенном обществе называется утопией (греч. – несуществующее место: u – не + topos – место), потому что чаще всего идеалы на практике не осуществляются и мечты не сбываются. Таким образом, Платон создал первую в истории человечества развернутую социальную (общественную) утопию.

Смотрите так же:  Скайрим пещера картспайр как пройти

1. Какие греческие философы до Платона говорили о том, что видимый нами мир может не совпадать с настоящей реальностью?

2. Какова основная мысль платоновского учения?

3. Как соотносятся идеи и вещи, с точки зрения Платона?

4. Перескажите миф Платона о пещере. Какую мысль хотел проиллюстрировать Платон?

5. Раскройте основные идеи Платона о душе и познании.

6. Что такое утопия? Какие принципы положены Платоном в учение об идеальном обществе и государстве?

НазадОглавлениеВперед

Каждый вопрос экзамена может иметь несколько ответов от разных авторов. Ответ может содержать текст, формулы, картинки. Удалить или редактировать вопрос может автор экзамена или автор ответа на экзамен.

10. Философия Платона. Притча о пещере. Платон-(427-347гг до н.э.) ученик Сократа, объективный идеалист. Первооснова платоновского мира- идея, мир понятий существует для вне человечества. Все идеи (понятия) «едины». Сознание независимо. Мир ПЛАтона:мир бытия (идеи) «душа » человек в свою очередь погружается в мир небытия (материи):становится ( по убыванию) философом, военным, домохлзяин, учитель, ариец, поэт, земледелец, софист,тиран. Все это окружено чувственным миром. Виды знаний платона: интеллектуальные( мышление, рассудок) чувственное( вера ,подобие).Взгляд платона на государства тех временLпо убыванию) Тимократия(власть военных);аристократия; Олигархия(власть богачей);тирания (власть «придурка»)хуже всех была демократия( власть народа,который все рано во главу себе выбреет тирана)В работе «Государство» выявил четкую стратификацию государственного строя.

  • правители( философы)
  • военные( и даже женя у них должны быть общие)
  • группа- труженики, причем у философов и военных собстевнности быть не должно..Впервые дал определении что такое человек(существо двуногое без перьев и с плоскими ногтями.)
  • – Конечно, он так подумает.

    – А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

    Мы уже говорили в одной из предыдущих лекций, что древнегреческая философия, чистая в своих истоках и приведшая к замечательному прорыву в понимании человеком устройства мира, в котором он живет, вскоре замутилась вследствие некоего демонического влияния, проявившегося, во-первых, в атеизме Гераклита и Демокрита, а во-вторых, в скептицизме софистов. Во второй половине V в. до н.э. софисты грозили увлечь за собой наиболее талантливых греческих юношей, фактически монополизировав сферу образования. Успех софистов на ниве просвещения завел бы греческую философию в тупик. В результате мы не имели бы ни Платона, ни Аристотеля. Однако во второй половине V в. до н.э в Афинах у софистов появился мощный конкурент. Им оказался Сократ, последователь философии Анаксагора. Сократ воспринял лучшие традиции милетской школы, восходившей к светлому, незамутненному источнику истинного знания (Тертуллиан в «Апологетике» говорит о том, что философия в своих истоках восходит к божественному откровению). Между Сократом и софистами разгорелась настоящая борьба за души греческих юношей, интересующихся наукой и философией Чтобы одержать победу в этой борьбе Сократ должен был показать, что он не только умнее, но и нравственно выше своих противников: не только искусством спора, но и примером своей жизни он должен был завоевать, привлечь к себе души своих учеников. Из учеников Сократа наиболее способным был Платон. Личность Сократа, его мученическая смерть, принятая с необыкновенным мужеством, — все это, несомненно, произвело сильное впечатление на Платона. В этом контексте уместно вспомнить евангельские слова: «Если зерно, падшее в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода». Обладая прекрасной памятью, Платон запомнил беседы Сократа в мельчайших подробностях и позднее записал их. Записи бесед (диалогов), в которых Сократ играет главную роль, составляют основную часть философского наследия Платона.

    Наследие Платона оказало громадное влияние на европейскую философию. Систематическое изучение философии Платона продолжалось в течение всего античного периода в стенах, основанной Платоном Академии (закрытой по приказу императора Юстиниана лишь в 529 г. н.э.); после некоторого упадка интереса к платонизму в течение средних веков, изучение философии Платона было продолжено в Италии в ХV веке. Главная заслуга в подготовке переводов трудов Платона на латинский язык и комментировании их принадлежит великому итальянскому гуманисту Марсилио Фичино (1420-1499). Вот что пишет о Платоне Марсилио Фичинo во введении к латинскому переводу диалога Платона «Протагор»;

    «Существует у греков правдивейшее о Платоне высказывание: Феб родил двух выдающихся сыновей — Эскулапа и Платона. Эскулап лечил тела, а Платон — души. Болезнь же души состоит в ложных мнениях и дурных нравах. Таковое же зло одаренным душам никем так легко не причиняется, как софистами. Истинными философами являются те, кто старательно ищет истину из любви к самой истине. Софисты же привязываются к мнениям из любви к мнению”.

    Тот же Марсилио Фичино в предисловии к другому диалогу Платона «Второй Алкивиад или о молитве» показывает, что истинное отличие философа от софиста состоит также и в том, что философ верит в Бога и просит у Него мудрости, тогда как софист верит только в себя: «Что просит Сократ? Блага. Какого блага? Мудрости, т.е. познания божественной истины, которое может дать лишь Бог. Что просит прежде всего? Чтобы Бог сделал его достойным мудрости. Кто достоин божественной мудрости? Тот, кто готов нести ее свет».

    Таким образом, мы видим, что философия, грозившая было сойти с правильного пути, в лице Сократа снова возвращается к своим чистым истокам: божественной истине.

    Софисты желали казаться праведными, подобно фарисеям, о которых мы читаем в Евангелии. Сократ же желал не казаться, а быть праведным, вследствие чего он неизбежно должен был претерпеть гонения, ибо здесь на земле истина ходит в терновом венце. Трагедия Сократа и вообще всякого страдающего праведника объяснена в диалоге Платона «Государство»:

    «Самая высшая несправедливость — это когда праведным выглядит тот, кто не является праведным. Поэтому дадим несправедливейшему максимальную несправедливость, но позволим, чтобы тот, кто много совершил неправедного, всему почитался как справедливый. Когда установим такого, рядом с ним поставим мужа праведного, простого и незнатного человека, который, как у Эсхила, хочет не казаться, но быть добрым. Уберем от него, таким образом, всякую добрую славу, чтобы он никому не казался праведным. Ибо если он будет казаться праведным, то получит почести и награды. Поэтому будет неясно, ради почестей или наград он таков, или нет. Итак, лишим его всех вещей, кроме праведности и представим его таким, чтобы он был полной противоположностью неправедному, т.е. чтобы не делая ничего неправедного, всем казался несправедливейшим, так чтобы он был испытан неким испытанием на праведность и ни по причине дурной славы, ни по причине того, что из нее следует. не отклонялся от своего намерения, но пребыл недвижим даже до смерти, будучи в течение всей своей жизни почитаем неправедным, являясь в действительности праведным; и когда оба достигнут предела: этот — праведности, а тот — неправедности, рассудим, кто из них окажется счастливее».

    Из этого замечательного противопоставления мы видим, как глубоко понимал Сократ трагичность своей миссии. Софисты, будучи лжецами, кажутся всем мудрыми, а истинный мудрец и праведник обречен на гонения и страдания. По сути Сократ пришел к выводу, который афористично выразит позднее св. ап. Павел: “Все желающие жить по Христу будут гонимы”.

    Какая же судьба, согласно Сократу, ожидает того праведника, который хочет не казаться, а быть праведным? В диалоге «Государство» мы читаем: «Скажут, что такого праведника будут бить, мучить, и свяжут его цепями; вырвут у него глаза и, наконец, после того как он претерпит всевозможные мучения, повесят его, чтобы он знал, что следует желать не быть, а казаться праведным».

    Та же дилемма стоит и перед философом: искать истину и казаться безумным, или не искать истину и казаться мудрым.

    Кульминация несправедливости состоит в том, что несправедливый человек как будто сможет добиться милости богов, так как «захватив власть в своей стране и желая казаться праведным будет щедрыми дарами и жертвоприношениями чтить богов и гораздо лучше, чем праведник, сможет примириться с любым из людей или богов: из чего следует, как они думают, что он будет угоднее Богу, чем праведник».

    Здесь Сократ полемизирует с софистами, считавшими, что неправедный богач, приносящий богам щедрые жертвы, и раздающий нищим богатую милостыню, более угоден Богу, чем нищий праведник, который ничего, не может предложить ни Богу, ни людям. Этим рассуждением софисты обличают свое неверие в справедливость и всеведение Божие. Сократ же следует Фалесу, утверждавшему, что «от богов не скроется не только неправедный, но и умышляющий неправду». Позднее Иисус Христос похвалит бедную вдову, положившую мелкую монету в сокровищницу храма, и скажет, что эта вдова положила больше, чем многие богачи, ибо отдала все свое пропитание. Тем самым Иисус даст понять, что Богу нужны не подачки, а сердце человека.

    Несколько слов о терминах, которые использует Платон в данном тексте. В греческом подлиннике «справедливый» звучит как «dikaios» что Марсилио Фичино переводит латинским прилагательным «justus», а на русский язык можно перевести и как «справедливый», и как «праведный». Греческий словарь приводит помимо прочих следующее значение слова «dikaios»: “исполняющий свои обязанности по отношению к богам и людям, честный, справедливый”. Это слово встречается уже в «Одиссее» Гомера, а также в Новом Завете, например Мф. 1,19: «Иосиф же, муж ее, будучи праведным[. ]»

    Комментируя диалог «Государство», Марсилио Фичино пишет: «Задача философии состоит не в том, чтобы лишить душу всякого религиозного страха, как учит в своих пошлых стихах нечестивый Лукреций, хотя из смердящей этой клоаки многие сегодня стремятся черпать чистоту и элегантность латинской древности, явно с большим ущербом для добрых нравов. Я не говорю об истинной религии, ибо знаю, что Платон не ведал ее, но о религиозном чувстве, которое, если кто истребит из душ человеческих, тот разрушит основания государства».

    О связи платонизма и христианства Марсилио Фичино пишет следующее: «(Платон) не знал истину, ибо не знал Христа, Который есть путь, и истина, и жизнь. Небесполезно нам, однако, рассматривать сии искры, сияющие посреди тьмы: чтобы мы знали, что Бог никогда не оставлял мир без свидетельства».

    Что касается космологических воззрений Платона, то, например, о форме Земли Платон пишет в диалоге «Федон» (повествование ведется от лица Сократа): «Если бы кто-нибудь сделался крылатым и взлетел ввысь, то, словно рыбы здесь .у нас, которые высовывают головы из моря и видят этот наш мир, так же и он, поднявши голову, увидел бы тамошний мир. Итак, друг, рассказывают прежде всего, что та Земля, если взглянуть на нее сверху, похожа на мяч, сшитый из двенадцати кусков кожи и пестро расписанный разными цветами». В комментарии к этому месту в Собрании сочинений Платона (М., 1969-1972) сказано: «Земля в рассказе Сократа обладает формой совершенного тела, т.е. шара или сферы, о чем учили пифагорейцы: «Из форм тел самое прекрасное шар». По Пифагору, существует пять телесных математических фигур, причем из додекаэдра возникла «сфера Вселенной» (у Платона Земля — тоже додекеэдр). Пифагореец Гиппас первый разгласил и начертил шар из двенадцати пятиугольников”.

    Смотрите так же:  Пещера драк

    Следует также сказать несколько слов о диалоге Платона «Тимей”. В этом диалоге впервые прозвучала идея сотворения мира из аморфной материи. Любопытно, что, согласно Платону, и само время творится одновременно с миром. Вначале участники диалога обращаются с молитвой к Богу: «Ибо все, кои хоть в какой то мере обладают здравым умом, во всяком деле, большом или малом, прежде всего имеют обыкновение призывать Бога: тем более это прилично нам, собирающимся обсуждать вопрос, рождена ли вселенная или не рождена; если мы не безумцы, то должны призвать Бога в помощь». Что касается вечности вселенной у Платона, то комментатор ХV1 в. Себастиан Морцилло пишет: «Если мы хотим объяснить его (Платона — И.Л.) истинное суждение, то ясно, что он, как и Аристотель, считал, что мир вечен и не рожден ни от какого начала. Поскольку сущность мира Платон называет вечной, он говорит, что Бог не заново ее произвел, но сообщил ей форму и привел ее в порядок». Морцилло считает, что, согласно Платону, время существовало до сообщения Богом формы миру, но было «нечетким и неопределенным»: «Ибо и до сотворения неба субстанция вселенной существовала, хотя и была невозделанной и неупорядоченной; также и время было тогда нечетким и неопределенным. Когда же был рожден мир, и время вместе с небом сделалось упорядоченным и благодаря движению его (неба — И. Л.) четким».

    В заключение скажем о восприятии Платона в России. На русский язык сочинения Платона были переведены в 70-ые годы ХVIII века трудами переводчиков Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге. Во введении переводчики (священник Иоанн Сидоровский и коллежский регистратор Матфей Пахомов) пишут:

    «Весь свет со удивлением взирает на то блаженство России, Отечества нашего, до коего возвысилась она в настоящем златом веке. Но может ли что иное быть источником благосостояния какого-либо царства, как не едина токмо мудрость предержащия власти? Платон, знаменитейший из всех древних философов, полагая сию истину всякого сумнения чуждою, в пятой книге своего гражданства (речь идет о диалоге «Государство» — И.Л.) сказует, что всякое царство тогда достигнет своего блаженства, когда или цари будут любомудрствователи, или любомудрствователи соделаются царями. Таковой истины, как бы прорекательне Платоном изреченной, зрится в России ныне, паче нежели в предшедшие веки, самое событие. Отечество наше, коль величайшею ни блистает теперь пред прочими державами славою, коликим ни наслаждается благоденствием всему сему есть виновница державствующая во днех сих августейшая монархиня наша”

    В этом же введении дается краткая биография Платона и обзор его творчества. В частности, авторами введения говорится, что «многие порицают сего писателя (Платона — И,Л.) за то, что он не предлагает о вещах просто и ясно, и сим самым причиняет читателям своим темноту и неудобовразумительность». Отвечая на это обвинение в адрес Платона, переводчики пишут: «Известно, что обретаются два образа сочинений. Един есть простый и сухий образ, свойственный мафиматикам, представляющий истины, чуждые всяких украшений. Сей образ тогда бывает изящен и полезен, когда употребляется пред человеками просвещенными, разумными и непричастными предрассуждениям. Вопреки, он лишается всея своея силы, если предлагаем будет людям предубежденным, легкомысленным и жестоковыйным»

    Это введение к Собранию сочинений Платона представляет собой первый отечественный опыт анализа философии выдающегося греческого мыслителя.

    Миф о пещере — знаменитая аллегория, использованная Платоном в трактате «Государство» для пояснения своего учения об идеях. Считается краеугольным камнем платонизма и объективного идеализма в целом. Изложена в форме диалога между Сократом и Платоновым братом Главконом:

    Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию. посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная – глянь-ка – невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

    – Это я себе представляю.
    – Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
    – Странный ты рисуешь образ и странных узников!
    – Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?
    – Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
    – А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?
    – То есть?
    – Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
    – Непременно так.

    Человек и его тень.

    Для Платона пещера представляет собой чувственный мир, в котором живут люди. Подобно узникам пещеры, они полагают, что благодаря органам чувств познают истинную реальность. Однако такая жизнь — всего лишь иллюзия. От истинного мира идей до них доходят только смутные тени. Философ может получить более полное представление о мире идей, постоянно задавая себе вопросы и ища на них ответы. Однако бессмысленно пытаться разделить полученное знание с толпой, которая не в состоянии оторваться от иллюзий повседневного восприятия. Посему Платон продолжает:
    Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх – в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?

    – Конечно, он так подумает.
    – А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?
    – Да, это так.

    Излагая данную притчу, Платон демонстрирует своим слушателям, что познание требует известного труда — беспрестанных усилий, направленных на изучение и понимание тех или иных предметов. Поэтому его идеальным городом могут править только философы — те люди, которые проникли в сущность идей, и в особенности идеи блага.

    Сопоставление аллегории с другими платоновскими диалогами, в частности с «Федоном», позволяет заключить, что это не просто притча, а сердце платонической мифологемы. В «Федоне» Платон устами Сократа клеймит чувственный мир как тюрьму души. Единственной подлинной реальностью для него является мир вечных идей, к постижению которого душа может приблизиться посредством философии.

    Платон отверг тезис Протагора: «Человек — мера всех вещей», поскольку «…нельзя ценить человека больше, чем истину». Он ввёл научную метафору несовершенства познания как теней на стенах пещеры, многие века использующуюся европейцами:

    «… ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещённости и непросвещённости вот какому состоянию. посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит верхняя дорога, огражденная — глянь-ка — невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

    — Это я себе представляю.

    — Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

    — Странный ты рисуешь образ и странных узников!

    — Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, своё ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнём на расположенную перед ними стену пещеры?

    — Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

    — А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?

    — Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

    — Непременно так. — Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом всё, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

    — Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

    — Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

    — Это совершенно неизбежно.

    — Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это всё у них происходило, если бы с ними естественным путём случилось нечто подобное.

    Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше.

    И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да ещё если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?

    — Конечно, он так подумает».

    Платон, Государство / Собрание сочинений в 4-х томах, Том 3, М., «Мысль», 1994 г., с. 295-296.